Даниэль Кац. На кладбище

07.10.2021
Даниэль Кац. На кладбище
Владимир Васильковский «Ленин в Раю», 1973 год. https://zen.yandex.ru/media/svalkazvukov/lenin-v-raiu-5d0f9e9795065500b171672b



Ворота кладбища были заперты. Табличка извещала, что кладбище закрыто по случаю еврейского праздника. Еврейский праздник не ахти какое событие. Это кладбище еврейской общины. Я без труда перелез через стену. Она не была особенно высока, человек посторонний мог, не вставая на цыпочки, увидеть поверх нее, как евреи хоронят своих мертвецов. 

Правда ли, что они хоронят их стоймя? По другую сторону стены гои прогуливают собак. У них в обычае с бессмысленным выражением на лице глазеть поверх стены, и они с разочарованием убеждаются, что четверо дюжих мужчин опускают в могилу гроб с усопшим евреем горизонтально; раввин читает что-то нараспев на непонятном языке, потом могилу засыпают, и никто не бросается с плачем на могильный холм. Собачники ведут своих питомцев дальше и дают им орошать беззащитные могилы царских солдат близ теннисного корта. Дома они расскажут, что евреи хоронят своих мертвецов стоймя, они будто бы видели это собственными глазами поверх стены, через которую я перелезал, потому что у меня были родственники на кладбище. Правда, был еврейский праздник, но я никогда не понимал, почему в праздник нельзя ходить на кладбище. Этого никто не мог сказать. Просто — так было всегда. Быть может, я не умел правильно спросить.

Я спрыгнул со стены, прошел мимо побеленной часовни. Под пригорком стояла зеленая скамья. Я присел на нее, прислонил голову к серой каменной спинке, на которой высиживала птенцов каменная голубка.

Могил героев тридцать с лишком, они ограждены тяжелыми цепями. В День памяти павших в каждом углу этого четырехугольника в почетном карауле стоит финский солдат. Из-под каски немецкого образца солдаты напыщенно-торжественно глядят прямо перед собой. Смутно догадываясь о смысле всего этого, ребенком я порой испытывал неудержимый прилив патриотических чувств: финские солдаты чтят память героев-евреев, отдавших свои жизни за свободу Финляндии, чтобы финны могли свободно чтить своих погибших героев, которые… ну, и так далее. Я не смел додумать мысль до конца, краснел, к горлу подступал комок. Но тогда я был ребенком.

Потом был другой год, другой День памяти, я подрос, и одним из солдат в почетном карауле был мой брат Андрей, который проходил строевую службу, обучаясь в государственном исследовательском институте химического профиля. Подобно чешскому доктору Прокопу, он разрабатывал способы получения взрывчатых веществ из картофельной муки, помад и слабительных. У него был низкий лоб, но тем не менее он был смышлен и рассеян. Он вперял неподвижный взгляд в пространство, пытаясь вспомнить, почему при гидролизе белки распадаются на аминокислоты. И стоит ли за всем этим Бог?

Я пытался поймать взгляд Андрея, хотел узнать, выдержит ли его серьезная ряшка мою злорадную ухмылку, но он смотрел мимо меня, глубоко погруженный в свои мысли. Я этого не понимал и начинал в упор глядеть ему в глаза, вызывая на соревнование в гляделки. Через две минуты игра начинала меня тяготить, и я с трудом удерживался от смеха, но он-то меня просто не видел.

Старый раввин пел поминальную молитву в честь павших героев. Его бородка клинышком тряслась, когда он выводил фальцетом рулады, разукрашивая монотонный мотив. Его очки были покрыты инеем. Председатель погребального братства произнес брызжущую патриотизмом речь в память павших. Он был бледен от волнения, его голос то и дело срывался. Дети вокруг прыскали со смеху. Меня тоже разбирал смех, но я непоколебимо смотрел на Андрея. Хромой старший лейтенант, финн, приветствовал павших героев от имени вооруженных сил. Суть его речи сводилась к тому, что отдать жизнь за отечество может любой независимо от расы и вероисповедания. Плешивый еврей, майор запаса, поблагодарил от имени павших и заверил, что уж евреи-то за милую душу отдадут жизнь за любое отечество, которому это угодно.

Я заглядывал Андрею по очереди в оба глаза. Он был очень бледен под сенью немецкого стального шлема. Он разлагал аминокислоты на карбоксильные и аминогруппы: глицерины, аланины, серины, валины. Речи отзвучали, мероприятие близилось к концу; разводной почетного караула скомандовал «налево» и строевым шагом направился к воротам, три солдата последовали за ним. Андрей не шелохнулся. Он стоял на месте как вкопанный, глядя мимо меня, запутавшись в структурной формуле молекулы инсулина. Я тоже не заметил ухода солдат. Дружеские руки подвели переступающего негнущимися ногами Андрея к ожидающей у ворот группе солдат. Я вздрогнул от пронзительного лая какой-то шавки и поглядел в сторону стены. Поверх стены, ковыряя в носу, на меня смотрел рыжеволосый мальчишка. Лейтенант, разводной почетного караула, не стал делать Андрею выговор, полагая, что тот чрезмерно разволновался. Шагая вольным шагом, солдаты пошли в направлении крематория и исчезли из виду. Это было давно. С тех пор прошли годы.

Я встал со скамьи и пошел вдоль могил. В каждой покоился ребенок. Так они были закопаны — поодиночке. Таков еврейский обычай. Христиане также хоронят своих детей поодиночке, каждого ребенка в своей собственной маленькой могилке. В этом нет ничего удивительного. Таков христианский обычай. А вот не так давно в некоторых странах неевреи хоронили еврейских детей в общих могилах. И это тоже чуть не вошло в обычай. Правда, сперва детей полагалось убить. Возможно, бывали случаи, когда в общих могилах детей хоронили в стоячем положении, но это не значит, что таков еврейский обычай. Помимо того, не всех детей хоронили мертвыми. Захоронение заживо как особый вид наказания встречается в половине стран мира. Обычаи народов разнятся, думал я, проходя мимо детских могил. Эти дети были положены в гробы мертвыми и невредимыми. Счастливые дети. Я прошел мимо детских могил.

Я нашел водопроводный кран и напился. Посмотрел на семейную могилу потомственных еврейских заводчиков. Матово-черный запотевший гранитный куб весом в две тонны обманчиво напоминал несгораемый сейф. Земные останки клана были несокрушимо укрыты от вандалов. Его духовное наследие охранялось настоящим сейфом и законодательством Финляндии. «В этой стране хорошо жить», — казалось, вздыхали под могильным холмом. Могущественные люди страны кичились своим богатством и после смерти. Невзирая на расу, национальность, вероисповедание.

Когда я подступил поближе к этому монолиту, чтобы прочесть эпитафию, высеченную золотыми древнееврейскими буквами на его боку, из-за него выскочил маленький красноносый старик в сапогах и форменной фуражке. Часто моргая черными глазками-пуговками, он поднял руку с зажатыми в кулаке граблями.

— Как вы сюда попали? Что вы тут делаете? — пронзительно заверещал он.

— Просто взял и пришел. Я не собираюсь валить надгробные памятники, будьте спокойны.

— Уходите. Кладбище закрыто. Вы что, не заметили? Сегодня праздник.

— Дедуся, милый, для меня не существует никакого праздника.

— Прочь отсюда, прочь, прочь, — нервничал старик.

— Я не часто прихожу сюда, но вот теперь я здесь. Пришел посмотреть на собственную могилу, — объяснил я.

— Чью могилу? Сегодня праздник…

— Собственную могилу…

— Чью-чью? Ну да это не имеет значения…

Я указал в направлении моря, на еще не занятую сторону кладбища.

— Уходи, сумасшедший, не то я доложу общине… позвоню в полицию…

— Звони, — сказал я, засовывая руки в карманы.

Что-то ворча себе под нос, сторож опустил грабли. Я отправился в северный конец кладбища. Прошел мимо могилы моего деда Бени. Он запретил приносить на могилу цветы — всем, кроме меня и моего двоюродного брата Авива. Он терпеть не мог цветов. Тем не менее на его могиле стояла чаша с пучком увядших маков, которой я не ставил. Авива же, неизвестно почему, проживал в Панаме. Я решил было спросить у сторожа, откуда появились цветы на могиле Бени, кто их принес, но тут же сообразил, что старику было просто не поспеть охранять каждую могилу в отдельности. Зато он мог убрать увядшие цветы.

У северной стены кладбища росли кусты малины. Они принадлежали торговцу мясом Вейсбергеру. Он приходился мне каким-то дальним родственником, и когда-то мать притащила меня на его похороны. Ей это казалось очень важным, и я не хотел огорчать ее отказом, тем более что она была не из тех женщин, что любят ходить по похоронам. Она пыталась убедить и меня в том, что Вейсбергер заслужил, чтобы его проводили в последний путь, ибо он был безупречен как человек и как коммерсант. Иногда он даже дарил почти свежее мясо дому престарелых. Я заметил, что дом престарелых был основан лишь после смерти Вейсбергера, но мать ответила, что это не его вина.

Так вот и пришлось мне томиться на похоронах, Вейсбергер покоился в закрытом гробу. У гроба стоял красивый юноша, держа большое знамя еврейского спортивного общества. Он вопрошающе глядел поверх голов скорбящих родственников, а быть может, ожидал кого-то. Раввин рассеянно произнес речь в память усопшего. После раввина к гробу подступил румяный мужчина с крепкой шеей и полминуты тупо глядел на гроб. Затем достал лист бумаги и начал говорить. Его слова запали мне в память:

— Стоя здесь, у праха усопшего Абрама Эбенхарда Вейсбергера, мы возвращаемся мыслями на пятьдесят семь лет назад. — Оратор сделал небольшую паузу. Но никто ему не возразил. — Именно тогда было основано еврейское городское спортивное общество «Синайские пантеры». Одним из последних остающихся в живых основателей является… являлся присутствующий здесь… сейчас… усопший торговец мясом Абрам… Эбенхард… Вейсбергер. Не скупясь на пожертвования, он всю свою жизнь посвятил поощрению деятельности «Пантер» и сам активно участвовал во многих спортивных мероприятиях. Кто из нас не помнит его долговязую фигуру на футбольном поле, как он в подпоясанной сине-белой рубахе добывал славу и никогда не забывал криками пришпорить своих товарищей на пути к победе или почетному поражению. Бессчетны общества и ассоциации, в учреждении которых он участвовал и которые он поддерживал советами и денежными средствами. Его постоянно оптимистический настрой… — Тут голос оратора дрогнул. Он сделал усилие над собой и одержал верх. — Можно ли забыть… Да… Бессчетны клубы и благотворительные фонды, в основании которых наш вышеупомянутый усопший, безусловно, еще ХОТЕЛ бы принять участие и непременно принял бы, если бы Всевышний безвременно не вырвал его из наших рядов… в их числе «Фонд субсидий бесприданницам», в правлении которого мы наверняка смогли бы увидеть нашего дорогого покойника. Наша община и клуб не без основания гордятся нашим бывшим… нашим в прошлом столь активным членом, и мы всем сердцем надеемся, стоя здесь… у этого гроба, что огромный вклад торговца мясом Вейсбергера станет путеводной звездой для всех нас, еще остающихся в живых. Приспустим наш флаг в память усопшего!

Так говорил румяный мужчина, и статный юноша-спортсмен выполнил указание, по-прежнему глядя поверх наших голов в ожидании кого-то неведомого.

Было почти темно, и надо было смотреть под ноги, чтобы не натыкаться на могильные холмы, такие узкие были промежутки между могилами. Я остановился, чтобы зажечь сигару, перед надгробным памятником из красного гранита, покосившимся вправо, словно земля под ним осела. В свете спички обозначились высеченные на его боку две обращенные вверх ладони. Безымянный палец и мизинец были не такие, как остальные. Фамилия покойного была Грабовиц, он был бухгалтером и принадлежал к роду когенов, то есть священников, ладони были приметой рода. Бухгалтер-священник Грабовиц был плешив чуть ли не с самого дня рождения. Незадолго до смерти его сделали главным бухгалтером, священника же из него не получилось. Тем не менее он был коген, принадлежал к тем, кому положена особая честь на субботнем богослужении в синагоге, их зовут молиться перед ковчегом. Когда двери ковчега открывают, когены накрывают головы талесом, чтобы священный свет божественных книг не ослепил их, начинают раскачиваться и причитать: да-да-даййяййяй-да-да-даййяййяй… Ребенком я удивлялся, отчего они плачут, и мне говорили, что они плачут оттого, что у евреев нет родины и живут они, рассеянные по всему миру. Потом было основано Государство Израиль, но когены и поныне все еще плачут перед ковчегом. Мне объяснили, что когены огорчены тем, что соседи Израиля не жалуют родину евреев.

На могиле моего отца росла зеленая сорная трава. Могила была неухоженна, но я был рад этой траве. Сел на могилу и достал из кармана бутылку вина. Раскупорил ее и начал пить. Думал: не диво ли, что отец лежит здесь под землей, погребенный, хотя погребению он всегда предпочитал кремацию. Полагаю, это оттого, что столько евреев были сожжены заживо. У всякого своя причина. Когда отец умер, был март, стояли трескучие морозы, земля была закована в лед. Рабочим было трудно копать могилу. Они мерзли, потели, ругались и долбили землю всю ночь, но, казалось, могила не могла быть отрыта в срок. Уже собирались отложить похороны. Но тут кто-то догадался купить рабочим вина. Разбудили знакомого еврея, контрабандиста и спекулянта, и купили по бутылке на человека. И могила раскрылась, словно по волшебству.

На похоронах отца раввин произнес самую короткую речь из всех, какие он произносил за все время своего пребывания в раввинах. Он сказал на идише, что человек должен покаяться, пока не поздно. Сказал это пятью различными способами и не прибавил ничего больше. Затем он пошел перед гробом к могиле, не переставая что-то бормотать про себя. Люди, стоявшие поблизости, утверждали, что бормотал он не молитвы.

Шел он так быстро, что моим дядьям, несшим гроб, трудно было следовать за ним. Дядя Сендер споткнулся, Миша споткнулся вслед за ним, затем все начали скользить по льду вниз под горку, так как сторож был пьян и забыл посыпать горку песком. Дядья оступались и скользили, едва не роняя гроб, приходилось прибавлять шагу и бежать, в противном случае гроб мог уехать от них своим путем. Отец был грузным человеком. Все ругались и старались устоять на ногах. Раввин не успел посторониться, попал под ноги дядьям, и те опрокинули его на могилу Голды Бринкман. Голда участвовала в гражданской войне в Испании как медсестра интернациональной бригады. Раввин сделался весь красный и закричал, что его хотят убить. Он пытался подняться и уйти, но мой дядя Тевье и брат Андрей поставили его на ноги и чуть ли не силой потащили к раскрытой могиле. Остальные последовали за ними.

Когда гроб опустили в яму, Блау, неимоверно фальшивя, затянул «Эль моле рахамим» [27]. После молитвы он вышел с кладбища через ворота, даже не подав руки вдове, моей матери. Лицо матери под вуалью было бело как мел, больше от ярости, чем от горя. Впоследствии в общине несколько недель с сожалением говорили об этом.

— Что это на него нашло? — удивлялся кто-то в синагоге в следующую субботу.

— Как был красным, так и остался… — шепнул кто-то еще.

— Кто? Блау? Я-то думал, он дал тягу из Венгрии потому, что не мог выдержать…

— Я имел в виду Арье, сына Беньямина Н., которого хоронили.

— Арье? Не заметил. Мне он казался совсем обыкновенным человеком…

— Мне совершенно все равно, какого цвета человек, — сказал третий, — если взглянуть на него на похоронах… Помер, значит, помер, в могиле никто не занимается политикой. В лоне земли и самый красный беленьким станет.

Я сел на могилу отца и вытащил бутылку «Столичной». Сделал долгий глоток и чуть не поперхнулся. Никак не могу привыкнуть пить прямо из горлышка. Отец тоже не мог. Он пил водку из маленькой рюмки, не разбавляя, и всегда что-нибудь приговаривал.

— Прими и ты, — сказал я, проливая капельку на могилу.

Из темноты вынырнули три человека — кладбищенский сторож и двое полицейских.

— Вот он сидит, пьет водку на чужой могиле, — прохрипел старик.

— Что вы тут сидите? — спросил один из полицейских.

— Он перескочил через стену, потому что ворота закрыты, — пояснил старик. — Ведь сегодня праздник.

— Какой праздник? — поинтересовался другой полицейский.

— Не помню, — сказал старик. — Какой-то их еврейский праздник.

— Ага, так ты не еврей? — спросил полицейский.

— Нет, — ответил старик. — Я родом из Нивалы.

— Это к югу от Оулу, — вспомнил первый полицейский. — Я знаю одного писателя оттуда, из Нивалы. Сейчас-то он здесь, в Хельсинки. Он строительный рабочий, потому что писательством не прожить.

— Мне это известно, — сказал другой полицейский, — человек берется писать, потому что не может прожить на то, что зарабатывает на стройках.

— Что вы тут сидите? — снова стал допытываться полицейский. — Покажите-ка, что тут у вас. Ага, водка. Что вы задумали? На забулдыгу вроде не похожи. За такое можно и срок схлопотать.

— Боюсь я его, — сказал старик.

— Это могила моего отца, — стал объяснять я. — Я хочу его помянуть.

— Сегодня вход на кладбище запрещен, — сказал полицейский.

— Я упустил это из виду, — солгал я.

— Вы всегда перелезаете через стену? — спросил полицейский.

— Всегда.

— Я сказал ему, что сегодня сюда нельзя приходить, — сказал старик, повысив голос.

— Я принял его за алкаша, — сказал я.

— Не дерзите, милейший, — сказал первый полицейский.

— Это могила моего отца. Он похоронен здесь.

— У вас есть документы, удостоверяющие личность?

Я вытащил из сумки свой партийный билет.

— Что это? Здесь нет фотографии… — Полицейский чиркнул спичкой и прочел по билету мою фамилию. Затем перегнулся через край могилы и прочел имя на табличке: Микко Пейнлих. — У вас с отцом разные фамилии?

Я ошибся в темноте могилой.

— Не та могила, — сказал я, разводя руками.

— В этом нет сомнения, — сказал полицейский. — Вам непременно надо было прийти сюда, чтобы выпить? Ведь тут совсем близко сад. Вы и вправду еврей? Да, конечно, малость смахиваете на еврея: нос и все такое прочее… Это, конечно, может служить смягчающим обстоятельством…

— Нос?

— Нет, то, что вы еврей и выпиваете на еврейском кладбище.

— Я выпиваю не как еврей, — сказал я, — а потому, что нынче канун Первого мая. В этот день я обычно поминаю моего отца.

— Поминали бы в какой-нибудь другой день, — сказал полицейский. — Откуда мы знаем, что ваш отец вообще умер?

— Его могила где-то здесь, — сказал я, озираясь.

— Тогда почему вы не пошли на его могилу?

— Здесь так темно…

— Тогда почему вы приходите сюда, если боитесь темноты?

— Да чего мне бояться!

— Бояться Господа и почитать мертвых, — сказал старик.

— Иначе дело обернется дубинкой, — сказал один из полицейских.

— Можно мне теперь уйти пить где-нибудь в спокойном месте, чтоб не вызывать нареканий? — спросил я.

— По существу, об этом следовало бы заявить, — сказал полицейский, тот, что был помоложе.

— Ладно уж, иди, раз нынче Первое мая, — сказал тот, что был постарше.

— Повезло тебе, скажи спасибо Создателю, — сказал тот, что помоложе.

— Спасибо, — сказал я, подошел к стене и перескочил через нее. Затем обернулся и крикнул: —Уходите отсюда. Здесь находиться нельзя. Сегодня праздник.


Содержание:
 0  Как мой прадедушка на лыжах прибежал в Финляндию Kun isoisä Suomeen hiihti : Даниэль Кац  1  1 : Даниэль Кац
 2  АНАБАЗИС ЗАЛМАНА : Даниэль Кац  3  ТРУБАЧ УХОДИТ НА ВОЙНУ : Даниэль Кац
 4  ТРУБА ТРУБИТ В ЧЕСТЬ БОРУХА ШТРУГЕЦА : Даниэль Кац  5  УПАЛ… : Даниэль Кац
 6  ГЕРОЙ-ТРУБАЧ : Даниэль Кац  7  БЕНЯ МАНЕВРИРУЕТ : Даниэль Кац
 8  АНАБАЗИС ЗАЛМАНА : Даниэль Кац  9  ТРУБАЧ УХОДИТ НА ВОЙНУ : Даниэль Кац
 10  ТРУБА ТРУБИТ В ЧЕСТЬ БОРУХА ШТРУГЕЦА : Даниэль Кац  11  УПАЛ… : Даниэль Кац
 12  ГЕРОЙ-ТРУБАЧ : Даниэль Кац  13  2 : Даниэль Кац
 14  И ОНИ ВЫШЛИ ИЗ ЛИВНЫ : Даниэль Кац  15  ЧТО МНЕ ХАНААН… : Даниэль Кац
 16  КЕРОСИН : Даниэль Кац  17  ЗУБЫ : Даниэль Кац
 18  И ОНИ ВЫШЛИ ИЗ ЛИВНЫ : Даниэль Кац  19  ЧТО МНЕ ХАНААН… : Даниэль Кац
 20  КЕРОСИН : Даниэль Кац  21  3 : Даниэль Кац
 22  СЕМЕЙНОЕ СОБЫТИЕ : Даниэль Кац  23  ДОМА : Даниэль Кац
 24  НА КЛАДБИЩЕ : Даниэль Кац  25  ЧАЙКА НАД ОЗЕРОМ : Даниэль Кац
 26  СВАДЬБА АНДРЕЯ : Даниэль Кац  27  ТРУБАЧ С КРЮЧКОМ : Даниэль Кац
 28  СЕМЕЙНОЕ СОБЫТИЕ : Даниэль Кац  29  ДОМА : Даниэль Кац
 30  НА КЛАДБИЩЕ : Даниэль Кац  31  ЧАЙКА НАД ОЗЕРОМ : Даниэль Кац
 32  СВАДЬБА АНДРЕЯ : Даниэль Кац  33  Использовалась литература : Как мой прадедушка на лыжах прибежал в Финляндию Kun isoisä Suomeen hiihti


                                                     Даниэль Кац - Как мой прадедушка на лыжах прибежал в Финляндию читать онлайн
Делясь ссылкой на статьи и новости Похоронного Портала в соц. сетях, вы помогаете другим узнать нечто новое.
18+

Яндекс.Метрика