RSS Распечатать

Смерть за пределами кладбища

Траурные венки на столбах у дороги, стихийные мемориалы на местах авиакатастроф и терактов — уже вполне привычные сегодняшние реалии. Антрополог Анна Соколова изучает спонтанную мемориализацию — интересное и важное явление, позволяющее понять, как мы переживаем горе, что происходит с нашим отношением к смерти, как оно меняется. В интервью «Русской планете» Анна Соколова рассказала, как появляются стихийные памятные знаки.

— Когда начали появляться спонтанные мемориалы?

— Сравнительно недавно, в 1980-х, причем как в России, так и во всем мире. Какие-то единичные случаи могли быть и раньше, но первый масштабный и известный такой мемориал в СССР возник после смерти Высоцкого, в 1980 году. Люди несли стихи, фотографии к Театру на Таганке, оставляли их там.

— Это было связано с популярностью Высоцкого?

— Появлению стихийного мемориала в первую очередь сопутствует протестный потенциал. Это хорошо прослеживается на примерах Высоцкого и Цоя. Высоцкий — непризнанный властью поэт, Цой — символ перемен, о которых пел. В той или иной степени социальный протест присутствует также в случаях авиакатастроф и ДТП. Чтобы люди начали собираться, приносить цветы, записки, игрушки и так далее, должна произойти какая-то несправедливость, должен быть кто-то виноват. Не погибший (в таком случае мемориал не появится), а, скажем, ошибившийся пилот, пьяный водитель, вовремя не приехавшая скорая. На Западе импульс к мемориализации дала гибель принцессы Дианы. В этой истории протест был связан с поведением королевской семьи, дистанцировавшейся от трагедии. У нас же был большой мемориал защитников Белого дома. Небольшая его часть сохраняется до сих пор.

— Власти обычно не против стихийных памятных знаков?

— Иногда спонтанные мемориалы становятся постоянными, и здесь можно говорить о консенсусе между обществом и государством. Самый яркий пример — Ярославль, где после гибели хоккейной команды «Локомотив» появилось четыре мемориала: два на кладбищах, один у стадиона и еще один огромный комплекс на месте падения самолета. Здесь опять же можно говорить о протестной составляющей. Многие горожане считают, что трагедия произошла потому, что в тот день в Ярославле проходил Мировой политический форум и приоритет якобы отдавался правительственным бортам. В заключении МАК говорится о вине пилотов, но едва ли не все ярославцы, с которыми я разговаривала, считают, что во всем виноваты власти.

Важен также следующий момент. Когда погибает известный человек или происходит катастрофа, ты не можешь выразить скорбь традиционным образом, потому что ты не был знаком с этими людьми, тебя не позовут на кладбище. А тут получается, что ты участвуешь в траурном мероприятии — хотя бы таким образом.

— Нечто похожее происходит и в социальных сетях, когда после трагедий люди вдруг начинают вести себя как на панихиде, выражать соболезнования родственникам погибших, хотя те явно не увидят эти посты.

— Да, это тоже своеобразная форма спонтанной мемориализации, способ как-то выразить свои скорбные чувства. С одной стороны, написать в «Фейсбуке» гораздо проще, чем купить цветы и отнести их к мемориалу, с другой — такое выражение скорби не анонимно, человек таким образом четко маркирует авторство своей позиции. Это было очень ярко видно после крушения малайзийского «Боинга» под Донецком.

— Когда появились первые мемориалы погибших автомобилистов вдоль дорог?

— Они фиксируются, начиная с 1960-х. В фильме Шукшина «Живет такой парень», вышедшем в 1964 году, есть эпизод: герои едут на полуторках, останавливаются у такого мемориального знака, поминают, едут дальше. Но тогда это были единичные случаи, а массовым явление стало опять же в 1980-е. Но дело не только в автомобилизации общества. Смерть в авто- и авиакатастрофах — это всегда скоропостижная, преждевременная смерть. Традиционно к таким покойникам отношение было как минимум настороженное, их старались не вспоминать, не поминать. И вдруг обратное явление: памятный знак на месте гибели, «нехорошем месте», и возможность лишний раз помянуть человека.

— Зачем это стало нужно? Может быть, легче свыкнуться со смертью человека непосредственно на месте, где она произошла?

— Если речь идет о памятных знаках на местах ДТП — это, несомненно, так. Наша культура вообще насыщена поминальными ритуалами, во многих семьях обязательно посещают могилы близких несколько раз в год (в дни рождения, смерти, на Пасху). Памятник на месте гибели — это дополнительный поминальный локус, еще одна возможность пережить свою скорбь, осмыслить утрату.

— Почему людям необходимо еще что-то, помимо кладбища и могилы? Какие механизмы здесь включаются?

— Спонтанные мемориалы — свидетельство того, что траур выходит за пределы кладбища. Одного кладбища уже недостаточно, пространство смерти расширяется. В любой культуре есть ограничение траура, он не может быть вечным. Заканчивается даже самый долгий траур — траур вдовы, и ее новое замужество спустя какое-то время социально одобряется. А в случае спонтанных мемориалов точка не ставится, люди могут подолгу посещать эти памятные знаки. Это говорит о том, что традиционные механизмы переживания горя и соответствующие духовные практики больше не работают. Идет гиперматериализация смерти — когда необходимы дополнительные памятные знаки. Это связано с социальными изменениями в обществе, с долгим атеистическим прошлым, с потерей связи с родными местами. Все стихийные мемориалы и кенотафы — попытка понять, как нам быть со смертью в новой жизни. Это общемировой процесс, не только российский. Цивилизации нужны новые формы траура, и она их ищет.

— Отношение к смерти — одна из базовых характеристик человечества. Что эти изменения говорят о нас, какими мы становимся?

— Мы становимся менее зависимыми от общества. Смерть стала делом интимным, внутрисемейным. Сейчас уже мало где в больших городах выставляют гроб с телом перед подъездом, чтобы соседи могли проститься. Такая независимость дается нелегко, поскольку участие соседей и знакомых в похоронах часто психологически важно родственникам, они чувствуют себя менее одинокими. Возможно, создание публичного мемориала — это попытка компенсировать отсутствие социального участия.

— Как эти изменения связаны с религией?

— Если говорить о памятных знаках на местах ДТП, то от христианства здесь нет ничего. Все священники, с которыми я обсуждала это, были настроены крайне критично к этой практике. С остальными мемориалами все не столь однозначно. Церковь часто принимает участие в мемориальных мероприятиях (как, например, в Ярославле или в дни памяти трагедий Беслана, «Норд-Оста»). На месте мемориала впоследствии может быть установлена часовня (как около Трансвааль-парка в Москве) или крест, как на месте гибели Егора Свиридова (футбольного болельщика, убитого в Москве. — РП).

— Что нас ждет в будущем? Могут ли возникнуть принципиально новые формы мемориализации?

— Мемориальные формы — крайне устойчивый элемент культуры. Практически все они фиксируются в той ли иной степени, начиная с самых ранних археологических памятников — цветы и зерна злаков на гробе, особая одежда умершего. Траурные речи над могилой, отгороженное место для захоронений — все это известно с Античности. Советская власть приложила большие усилия для создания принципиально нового похоронного обряда. Но, по большому счету, все пропагандистские усилия потерпели фиаско. Сложившийся обряд оказался компиляцией заимствований из других культур.

Справка:

Анна Соколова — антрополог, религиовед, научный сотрудник отдела русского народа Института этнологии и антропологии РАН. Кандидат исторических наук, тема диссертации: «Трансформации похоронной обрядности у русских в XX—XXI веках».


Источник

Тематики: мемориалы

13.11.2014


 


Для профессионалов похоронной отрасли

Эпитафии

Опрос дня

Хотели бы вы заключить прижизненный договор?






  


События в мире

Уход за памятниками и захоронениями в Беларуси

cae?uou
Яндекс.Метрика
Ni?aai?iee ?eooaeuiuo oneoa ?in?eooae