RSS Распечатать

Аллегория и некрополь

Тема аллегории представляется абсолютно органичной в контексте размышлений о некрополе как одном из важнейших топосов европейской культуры
Тема аллегории представляется абсолютно органичной в контексте размышлений о некрополе как одном из важнейших топосов европейской культуры (основным объектом наших наблюдений станет европейский некрополь Нового времени, преимущественно XVIII – начала XIX вв., с неизбежными экскурсами в античность и Средневековье). На это указывают сами топонимы старинных европейских кладбищ, содержащие в себе явные или скрытые аллюзии на сакральность места, посмертное воздаяние и воскресение (Alyscamps – «Елисейские поля», Campo Santo – «святое поле», Лазаревское кладбище и т.п.).


Некрополь издревле маркирован как особое пространство, в котором происходит своеобразный диалог между миром мёртвых и миром живых, и одним из ключевых инструментов этого диалога как раз и является язык аллегорий.

Alyscamps (Алискамп) – один из самых знаменитых некрополей античности и Средневековья, расположенный в окрестностях города Арль (Южная Франция), на заключительном участке древнеримской дороги Via Aurelia. О популярности некрополя свидетельствует факт захоронения здесь людей, умерших в разных концах Европы; уже к началу IV века н.э. здесь было несколько тысяч надгробий, располагавшихся на нескольких уровнях. Упомянутый Данте в «Божественной Комедии» и Ариосто в «Неистовом Роланде» (согласно средневековой легенде, последний после битвы с сарацинами был похоронен именно здесь), Алискамп становится символом идеального места упокоения, «Элизиума».

Каким бы ни было представление о смерти на разных этапах развития европейской культуры, она всегда остаётся «безвременной» и в этом смысле непредставимой. Осознание факта смерти и его включение в систему культурной памяти лежит на путях идеализации, формы и содержание которой зависят от эпохи, особенностей культуры и целого ряда индивидуальных факторов (среди которых – факты биографии покойного, его собственная посмертная воля и воля заказчиков надгробия, талант его создателя и т.д.). Аллегорический язык, используемый в некрополе, позволяет наиболее эффективно причастить индивидуальную судьбу универсальным темам скорби, памяти, достоинства личности, посмертного воздаяния, по-разному трактуемых в ту или иную эпоху.

Camposanto (Кампосанто) – средневековое кладбище на Соборной площади в Пизе (Италия), в основание которого в 1203 г. помещена святая земля с Голгофы, привезённая архиепископом Пизанским Убальдо де Ланфранки из Третьего Крестового Похода. Согласно легенде, тела умерших разлагались в этой почве в течение 24 часов после погребения.

Основные элементы образного строя европейского некрополя Нового времени, к которым можно отнести форму и тип надгробия, его скульптурный декор и надпись (эпитафию), сложились ещё в античности. Практически на любом кладбище Европы, на котором сохранились памятники XVIII – начала XIX вв., можно обнаружить надгробия в форме саркофага, жертвенника или колонны; скульптуры плакальщиц, аллегорические и портретные барельефы, мелкие декоративные детали, восходящие к античным образцам, как и эпитафии, многие из которых представляют собой почти буквальный перевод латинских оригиналов. Эти параллели обусловлены разными факторами. Во-первых, многие ключевые элементы структуры античного надгробия были восприняты раннехристианской культурой, наполнившей их новым содержанием (самый очевидный пример - замена античных мифологических сюжетов христианской символикой) и, тем самым, обеспечившей их устойчивость в процессе дальнейшей эволюции европейской культуры. Другим фактором преемственности стало физическое сохранение римских саркофагов и их приспособление для вторичного использования в качестве надгробных памятников в Средние века и эпоху Возрождения. Наконец, обращение к античности стало важнейшей частью философской и эстетической программы отдельных этапов развития европейской культуры и во многом определило их стилистическое своеобразие (речь идёт в первую очередь о Ренессансе и классицизме второй половины XVIII – начала XIX вв.).

Аллегорический язык, присущий европейскому некрополю Нового времени, также имеет античные корни, причём речь идёт не только и не столько о конкретных аллегориях (которые могут истолковываться по-разному в зависимости от контекста), а, прежде всего, о самой структуре и правилах использования этого языка, обусловленных его генезисом. Понятие аллегории формируется и используется в русле философской и риторической традиции, занимающейся истолкованием «священных» (высоко авторитетных, классических) текстов – сначала античных мифов, затем Священного Писания. Соответственно, будучи одной из разновидностей иносказания, аллегорический язык представляет собой некий образно-выразительный ряд, который в процессе интерпретации обретает предзаданный смысл. Рассмотрим, как этот язык использовался в интересующем нас контексте, на примере римских саркофагов II – III вв.

В основе скульптурного оформления каждого саркофага лежит тот или иной мифологический сюжет, связанный со смертью героя (мифы об Адонисе, Эндимионе, Фаэтоне и т.п.). Однако в барельефах саркофага этот сюжет представлен лишь двумя или тремя сценами из мифа - как правило, всегда одними и теми же. Фактически мы имеем дело с двойным замещением: целостность мифа подменяется отдельными эпизодами, а эти последние – их визуальными аналогами. «Считываемость» мифологического подтекста обеспечивается, с одной стороны, общеизвестностью самих мифов, а с другой – строгим следованием традиционной иконографии, диктующей, как именно должны изображаться действующие лица в каждом из эпизодов. В то же время, декор саркофагов не сводится к воспроизведению визуальными средствами того или иного мифа. Во-первых, приращение смысла достигается за счёт сознательного смешения сходных эпизодов различных мифов (например, введение соответствующих деталей-атрибутов позволяет потенциальному зрителю «разглядеть» за сценами прощания Адониса с Афродитой, охоты героя и лечения его раны аналогичные эпизоды из других мифов, расширяя тем самым круг его ассоциаций). Во-вторых, сам отбор эпизодов и их иконография заставляют зрителя абстрагироваться от многочисленных подробностей мифологического сюжета и сосредоточиться на тех ключевых идеях, которые они призваны отобразить (телесная красота героя, его доблесть, неумолимость судьбы и т.д.). Наконец, в-третьих, помещение этих эпизодов в «погребальный» контекст приводит к прямому или косвенному отождествлению (уподоблению) умершего с изображённым героем; точнее, в памяти актуализируются те качества и (или) факты биографии покойного, которые аллегорически представлены на саркофаге.

Таким образом, важной закономерностью аллегорического языка европейского некрополя является наличие цепочки смысловых ассоциаций, позволяющих установить связь между воспоминанием о конкретном человеке, с одной стороны, и неким идеальным образом с присущим ему набором качеств, с другой, - качеств, проявленных в этой реальности, но в то же время предзаданных, освящённых мифологической традицией и существующих в бесконечной умозрительности. Но если структура аллегорического языка некрополя осталась почти неизменной, то его конкретное наполнение существенно менялось на всём протяжении развития европейской культуры. Как образный ряд аллегорий, так и их «содержание» трансформировались под влиянием целого ряда факторов – философских (представления о жизни и смерти, о счастье, добродетели, судьбе и т.п.), социально-политических (соотношение родового и личностного начала, специфика социальных ролей мужчины и женщины, различных типов карьеры, образа жизни и т.п.), эстетических (особенности «картины мира», присущие разным стилям).

Не претендуя на полноту, попытаемся определить некоторые ключевые компоненты аллегорического языка европейского некрополя Нового времени как с точки зрения используемых выразительных средств, так и с точки зрения содержания, на материале надгробных памятников второй половины XVII – начала XIX вв.

В эпоху барокко, с ее кризисной, «пограничной» картиной мира некрополь становится средоточием драматического переживания жизни и смерти. Отнюдь не случайно, что многие художественные приёмы, определившие характерные черты барокко как стиля, были разработаны именно на материале надгробного памятника. Наиболее выдающиеся произведения мемориальной скульптуры XVII – первой половины XVIII вв. (прежде всего – работы Бернини и его последователей) представляют собой многофигурные аллегорические композиции, отличающиеся повышенной экспрессией и динамизмом.

Выдающимся образцом барочного надгробия является памятник папе Александру VII в соборе Св. Петра в Риме, выполненный группой скульпторов по проекту Бернини. Аллегорическая программа памятника – последнего произведения Бернини в этом жанре – сочетает в себе выразительные элементы, присущие различным типам надгробий предшественников Александра VII, и, тем самым, несёт в себе идею преемственности.

Надгробие папы Александра VII в соборе Св.Петра в Риме (1671 – 1678) - итог многолетней работы Бернини в области мемориальной скульптуры; его сложный аллегорический язык является типичным для эпохи барокко.

Пирамидальная композиция памятника (символ вечности) венчается коленопреклоненной фигурой молящегося папы (мотив, восходящий ещё к средневековым надгробиям и получивший развитие в эпоху барокко). У ног папы, на нижнем уровне памятника, помещены аллегорические фигуры: на переднем плане – Милосердие (женщина с ребёнком на руках) и Истина (левая нога которой покоится на глобусе, что само по себе является аллегорией торжества католической веры), на заднем плане - Справедливость и Благоразумие. Все они, в соответствии с барочной эстетикой, не просто олицетворяют соответствующие добродетели, но и участвуют в «погребальной мистерии», центральным персонажем которой является Смерть. Последняя аллегорически изображена в виде крылатого скелета с песочными часами в руке, высовывающейся из-под тяжёлой драпировки, которая, таким образом, становится символическим обозначением границы между двумя мирами, как и реальная дверь в капеллу, удачно использованная Бернини (на римских саркофагах из-за полуоткрытой двери часто выглядывает Гермес – проводник душ умерших в подземное царство).

И фигура молящегося папы, и фигура смерти с часами, по сути дела, представляют собой различные варианты воплощения ключевой аллегории барочного некрополя - memento mori. О её особом значении для папы Александра VII мы можем судить по тому, что уже в первые дни после его избрания на папский престол он заказал Бернини для своих покоев собственный гроб и мраморный череп, призванные служить ему напоминанием о краткости жизни, а через несколько месяцев – и надгробный памятник, аллегорическая программа которого обсуждалась со скульптором. Сам выбор четырёх добродетелей не является случайным: он отсылает к фрагменту текста 84-го Псалма («Милость и истина светятся, правда и мир облобызаются»), который был выбит на медали, посвящённой вступлению Александра VII на папский престол (на надгробии аллегория Мира заменена аллегорией Благоразумия). Глубокая набожность, выраженная в молитвенной позе папы, и связанные с ней добродетели позволяют понтифику спокойно встретить Смерть, угрожающе-предостерегающий жест которой обращён не только к нему, но и к любому «прохожему».

Аллегория смерти на барочном надгробии в Кафедральном соборе г. Трир (Германия). Фото А.Чекмарёва

Именно аллегория смерти является тем элементом, вокруг которого выстраивается весь образный ряд барочных надгробий вплоть до середины XVIII века, начиная от выдающихся произведений скульптуры и кончая рядовыми памятниками. Пластическая экспрессия и «осязаемость» Смерти с её неизменными атрибутами присущи и надгробию в Кафедральном соборе Трира, и памятнику супругам Найтингейл работы Рубийака в Вестминстерском аббатстве, и целому ряду надгробий, относящихся уже к периоду раннего классицизма.

Надгробие сэра Джозефа и леди Элизабет Найтингейл в Вестминстерском аббатстве в Лондоне (скульптор Луи Франсуа Рубийяк, 1758 – 1761): супруг пытается защитить жену от Смерти, вылезающей из склепа и вооружённой копьём

Другим важным выразительным элементом и барочного, и классицистического надгробия являлась эпитафия, роль которой в аллегорической программе памятника могла быть различной. Во многих случаях эпитафия представляла собой прямую цитату или аллюзию на известные библейские или классические тексты, выступая в качестве дополнения или пояснения основной идеи надгробия или отдельных аллегорий, выраженных пластическими средствами. Иногда смысл эпитафии входил в противоречие с образным строем памятника (особенно это характерно для барочных надгробий). Хрестоматийным примером является надгробие Джованни Баттиста Джизлени (1600 – 1672) - итальянского архитектора, театрального декоратора и музыканта, работавшего при польском дворе. Джизлени сам придумал проект собственного надгробия в церкви Санта Мария дель Пополо в Риме (1672 г.), аллегорическая программа которого построена на контрасте верхней (овальный портрет умершего и подпись: «neque hic vivus», «и здесь не жив») и нижней (скелет со скрещёнными на груди руками за решёткой и подпись: «neque illic mortuus», «и там не мертв») частей памятника. Латинский текст предлагает христианскую трактовку смерти, восходящую к посланию апостола Павла, но воздействие памятника на зрителя, благодаря натуралистически изображённому скелету, оказывается, скорее, противоположным.

В России, где фигуративные надгробия впервые появляются лишь в 1760-е-1770-е годы, формальная типология памятников первой половины XVIII века представлена, главным образом, напольной и пристенной плитой (в Петербурге) и наземным гробом – саркофагом, продолжающим древнерусскую традицию белокаменных гробниц (в Москве). Таким образом, в России в эпоху барокко именно эпитафия становится одним из основных носителей аллегорической программы некрополя. Уже в самом начале XVIII века – сначала в московском, а затем и в петербургском и в провинциальном некрополе получают распространение «светские» надгробия с эпитафиями, которые можно сравнить с западноевропейскими аналогами. Большинство эпитафий этого периода представляет собой изложение наиболее значимых эпизодов биографии умершего в панегирическом ключе (характерной особенностью является точное указание дат), которое, как правило, дополняется стихотворным или прозаическим выражением скорби и сентенцией о бренности жизни («цвет цветши упадает, человек живши умирает»).

Как и в западных надгробиях, эпитафия воспринимается в едином контексте с другими смысловыми элементами памятника – прежде всего, с геральдикой (утверждение фамильной чести и непрерывности рода) и аллегорическими эмблемами смерти (memento mori) и славы (лавровые и пальмовые ветви, трубящие ангелы и т.д.). Эмблематика, используемая в надгробных памятниках на всём протяжении XVIII в. (и даже дольше) заимствуется из книг соответствующего жанра, появившихся на Западе ещё в эпоху Ренессанса и особенно популярных в эпоху барокко. Книга «Эмблемы и символы», впервые опубликованная в 1705 г. в Амстердаме по указанию Петра I, вплоть до начала XIX в. активно использовалась в России в качестве справочника и практического пособия - не в последнюю очередь при составлении аллегорической программы похорон и надгробных памятников. Последнее издание этой книги, содержавшее 840 изображений с объяснениями и комментариями, было осуществлено в 1811 г. Н.М. Амбодиком-Максимовичем (любопытно, что в 1770 г. он, будучи талантливым медиком, получил стипендию для стажировки в Страсбурге из фонда покойной княгини Е.Д. Голицыной (Кантемир), несохранившееся надгробие которой относится к числу первых скульптурных памятников в России).

Начиная с 60-х – 70-х годов XVIII века аллегорическая программа надгробных памятников как на Западе, так и в России начинает претерпевать изменения, связанные с распространением философии и эстетики классицизма. При этом в целом ряде памятников, созданных в конце XVIII в., ещё заметны отголоски образного строя эпохи барокко (в качестве примера можно привести вычурные, украшенные волютами и увенчанные коронами, высокие саркофаги супругов Фонвизиных в некрополе Донского монастыря в Москве). Важно отметить и тот факт, что отдельные аллегории в силу их универсальности для некрополя и консервативности самого аллегорического языка продолжают активно использоваться, однако происходит смещение смысловых и эмоциональных акцентов, и – как следствие – меняется их трактовка в общей структуре классицистического надгробия.

Надгробия Павла Ивановича Фонвизина (1744 – 1803) и его супруги в некрополе Донского монастыря в Москве. П.И. Фонвизин - брат знаменитого автора «Бригадира» и «Недоросля», поэт, переводчик, общественным деятель; занимал должность директора Московского университета.

Аллегорическая программа некрополя эпохи классицизма отражает новые представления о внутреннем достоинстве личности, проявляющемся в служении на благо общества, твёрдой вере, семейной жизни. Брутальный образ смерти, характерный для барочного мировосприятия, уступает место её приятию как общей участи, и выражению скорби по ушедшим, перечисление деяний покойного в качестве послужного списка в эпитафии – указанию на его гражданские добродетели и личные качества. Аллегории скорби и прервавшейся жизни (воплощённые в образах плакальщиц, младенцев с угасающими факелами, сломанных деревьев и т.д.) в гармоничной и уравновешенной композиции памятников эпохи классицизма сочетаются с фигурами гениев и античных богинь (олицетворяющих гражданственность, мудрость, военную доблесть и другие добродетели) и аллегориями времени, вечности и забвения (песочные часы с крыльями, фигура Хроноса с косой, змея, окольцевавшая урну или шар, драпировка и т.д.).

Общей установке классицизма на создание идеального образа не противоречит индивидуализация аллегорической программы памятников, которая не только становится различной применительно к мужским и женским надгробиям (как по содержанию, так и по форме), но и позволяет разглядеть в некоторых из них (особенно это характерно для многофигурных женских надгробий рубежа XVIII – XIX вв.) глубоко личностное начало, немыслимое для предшествующей эпохи. Такой способ интерпретации надгробного памятника отчасти подтверждается словами знаменитого скульптора Антонио Кановы – создателя выдающихся произведений мемориальной скульптуры: «аллегория содержит всегда метафизику, но, создавая что-либо, я всегда знаю, что мои фигуры соединены в определённую композицию и что выражает каждая из них, и это не требует всяких пояснений, и если это ясно читается, то я удовлетворён».

Надгробие Марии Кристины Австрийской (1742 – 1798), любимой дочери императрицы Марии Терезии и супруги герцога Альберта Саксен-Тешенского, в церкви Августинцев в Вене (1798 – 1805, скульптор Антонио Канова).

Иллюстрацией этого высказывания может служить работа самого Кановы (много работавшего в жанре мемориальной скульптуры) - надгробие эрцгерцогини Марии Кристины Австрийской в Вене (1798 – 1805), в основу которого был положен неосуществлённый проект памятника Тициану в Венеции. С одной стороны, все элементы этого многофигурного надгробия складываются в сложную аллегорическую программу, в которой, в соответствии с классицистической эстетикой, выделяются три временных слоя – прошлое, настоящее и вечное. В верхней части монументальной пирамиды аллегорическая фигура Славы держит медальон с портретом покойной на античный манер, к которому стремится ангел с пальмовой ветвью в руках (аллегория Памяти); над входом в пирамиду помещена надпись на латинском языке: «Примерной супруге Альберт». Справа от входа в пирамиду находится скорбящий Гений, лев и щит с гербом Австрии и Саксонии; в центре и слева – две группы по три фигуры в каждой, объединённые гирляндой в единую погребальную процессию. Важно отметить, что, при всей убедительности образов, эти фигуры лишены чётких атрибутов и их аллегорическое значение остаётся неопределённым, допуская различные интерпретации. Женскую фигуру с урной у входа в пирамиду принято считать аллегорией Добродетели, другую женскую фигуру, ведущую слепого старика - аллегорией Милосердия или Горя, а всю группу из трёх фигур слева – аллегорией трёх возрастов (ребёнок, молодая женщина, старик).

В России в последние десятилетия XVIII века получают развитие все типы классических надгробий (пирамида, обелиск, колонна, жертвенник, урна, мавзолей и т.д.), с присущей им системой аллегорий, и складывается национальная школа мемориальной скульптуры (Гордеев, Мартос, Козловский и др.), по своему уровню сопоставимая с европейской. Целый ряд многофигурных памятников петербургского и московского некрополя эпохи классицизма, выполненный русскими мастерами (надгробие А.М.Голицына работы Гордеева, надгробия Н.И.Панина, Е.С.Куракиной, А.Ф.Турчанинова работы Мартоса, надгробие С.А.Строгановой работы Козловского, надгробие И.И.Козлову работы Замараева и др.), отличает та степень художественной выразительности и глубины в трактовке аллегорий, которая превращает последние в нечто среднее между индивидуальным образом и универсальным символом (характерным примером может служить исключительный по силе своего воздействия образ скорби в памятнике Е.С.Куракиной, воплощённый в фигуре плакальщицы и барельефе, на котором изображены сыновья покойной).

Один из самых знаменитых скульптурных памятников эпохи классицизма – надгробие Е.С.Куракиной (1735 – 1769) работы И.П.Мартоса (1792). Пафос совершенного в художественном отношении памятника контрастирует с известными нам подробностями жизни Куракиной, прославившейся своими любовными похождениями и упомянутой М.М.Щербатовым в его сочинении «О повреждении нравов в России».

Эти тенденции характерны и для дальнейшей эволюции аллегорического языка некрополя на рубеже XVIII – XIX вв. Стремление к «естественности», акцент на личных переживаниях, восприятие судьбы человека в контексте его частной жизни, осознание необратимости исторического времени, характерные для эстетики сентиментализма и – затем – романтизма, приводят к «растворению» аллегорической программы в художественном образе надгробия и – как следствие – к кризису традиционного аллегорического языка, который постепенно начинает восприниматься как нечто устаревшее и фальшивое.

Об этом же свидетельствует и традиция кладбищенской элегии, основоположником которой является английский поэт Томас Грей с его «Элегией, написанной на сельском кладбище» (1750), вошедшей в русскую литературу в начале XIX в. в вольном переводе В.А.Жуковского (под названием «Сельское кладбище»). Для кладбищенской элегии с её «чувствительностью» характерно эмоциональное восприятие некрополя, выражающееся в предпочтении «скромного памятника», с «непышной надписью и резьбою простою» «надменному мавзолею». Знаменитое стихотворение Пушкина «Когда за городом, задумчив, я брожу...» (1836), в основе которого лежит противопоставление городского «публичного кладбища» с его «дешёвого резца нелепыми затеями» «неукрашенным могилам» и «торжественному покою» сельского погоста, отчасти продолжает эту традицию. Помимо высмеивания «аллегорической буффонады» (по меткому выражению современной исследовательницы) официальных надгробных памятников, в строчке из этого стихотворения «По старом рогаче вдовицы плач амурный» можно разглядеть и нечто иное, а именно - выход за пределы традиционного языка некрополя, нарушение его правил, когда надгробие воспринимается в контексте фактов биографии покойного, не включённых в программу памятника или даже прямо противоречащих ей. Так, простое сопоставление сохранившихся на Лазаревском кладбище Александро-Невской лавры двух надгробий трёх жён известного авантюриста - венецианского грека Марэна Карбури де Кефалони, графа де Ласкари (1729 - 1782), находившегося на русской службе при И.И. Бецком и изобретшего способ доставки «Гром-камня» для постамента «Медного всадника», позволяет заподозрить «неутешного супруга» в неких тёмных делишках (несмотря на вычурные эпитафии на французском языке с выражением скорби).

Аллегорическая композиция «Memento mori» на одном из двух сохранившихся надгробий трёх жён авантюриста Марэна Карбури де Кефалони, графа де Ласкари. Начало 1770-х гг., Лазаревское кладбище Александро-Невской лавры.

А реакция просвещённого зрителя на уже упоминавшееся надгробие Е.С.Куракиной определяется не только образным строем памятника, но и скандальной репутацией княгини. Именно к такому способу интерпретации, построенному на контрасте «идеи» памятника, и воплощённой в других источниках «памяти» об усопшем, тяготеет и современный «прохожий».


Тематики: философия смертикультура смертисмертьаллегория

03.12.2013


Делясь ссылкой на статьи и новости Полемики в соцсетях, вы помогаете нашему сайту. Спасибо!

Источник: http://polemika.com.ua/article-140548.html

Ваше имя*
Ваш E-mail*
Сообщение*
 

Для профессионалов похоронной отрасли

Опрос дня

Хотели бы вы заключить прижизненный договор?






  


События в мире

Уход за памятниками и захоронениями в Беларуси

cae?uou
Яндекс.Метрика
Ni?aai?iee ?eooaeuiuo oneoa ?in?eooae